Дорогие френды, извините что не комментирую ваши посты, мне иногда хочется что-то сказать, но часто кажется что слова не те:(
Вот мой давний когда-то друг из [харьковского] ХНУ им.Каразина пишет:
О ПРЕКРАЩЕНИИ ОГНЯ НА ТЕРРИТОРИИ ФИЛОСОФИИ.
Скоробогатов Д. А.
Целью данного текста является попытка формулирования условий эффективного ведения академических, в частности, философских дискуссий в ситуации мир-кризиса в стиле «институциональной гносеологии» Инги Иштван.
Просвещение – единственная частность, общая для всех участников спора о модерне и постмодерне, спора, время от времени переходящего в распрю и даже в войну. Вне зависимости от идеологической ангажированности, академические среды всех континентов являются проповедниками этой инварианты благодарным слушателям и тем, кто занимается распределением бюджета. И учёные мужи добились за последние столетия немалых успехов в продвижении Просвещения в массы. Ни один из существующих ныне режимов государственного господства не решится утверждать, что ему выгоднее иметь дело с необразованным, озабоченным выживанием человейником. Конечно, при этом любой из существующих ныне режимов покривит душой, но! Именно фигура умалчивания касательно трюизма «власть чувствует себя спокойнее, когда люди ведут себя как горох» и свидетельствует о победе, одержанной Просвещением, ибо одержана она методами Просвещения на средства той же власти. Замечательный пример превращения противостояния в сотрудничество.
Не лишена просвещенческого пафоса и идея глобального мира (без всевозможных конспирологических коннотаций). Образовательные миссии развитых стран не просто сеют разумное, доброе, вечное в души принадлежащим иным культурам людям, но и сами развиваются при этом, всё сильнее утверждаясь в неоспоримой пользе Просвещения. Межкультурный полилог и взаимное влияние, не смотря ни на что, не становятся в подчинённое положение относительно (антипросвещенческой) логики гегемонии. Слова и вещи, кочующие по глобализирующемуся миру, вынуждают заключить неустанное течение полилога и привлечение в него всё новых и новых герменевтик, этик, антропологий…, и … вынуждают заключить полилог в скобки.
Видя эффективность влияния взаимного узнавания на людей, философы, сознательно или нет, попытались редуцировать межкультурный полилог к академическому. Видимо, таким образом представительная демократия добралась до университетов, и всё бы ничего, но представители в университете отстаивают не интересы социальных и национальных групп, а теории. Теории, с осознаваемыми или нет, предпосылками, аксиомами, допущениями, критериями, теории, оперирующие концептами.
В отличие от межкультурного, академический, в большинстве случаев философский, полилог протекает согласно логике доминирования. Согласиться с доводами или нет? Принять элементы теории партнёра (!) по полилогу или закрыть на них глаза? Именно такие дилеммы представляют собой иллюзорное пространство свободы (выбора) участника философского полилога. Очевидно то, что понятие полилога для описания положения вещей на территории философии, используется автором неправомерно.
Представление о философской коммуникации не как о полилоге или коммуникативистском дискурсе, а как о полинарративе, какофонической ситуации универсального говорения и отсутствующего слушателя, позволяет вскрыть предмет спора о модерне и постмодерне. Являясь яркими представителями и продуктами Просвещения, спорщики здесь пытаются выяснить, кто же всё-таки совершеннолетнее в строго кантианском смысле. Другими словами, спор/полинарратив о модерне и постмодерне – не что иное, как спор о компетенции со всеми аккузативными последствиями.
Заявленный представителями одной из сторон описываемого спора кризис метанарратива легитимировал «комплексные методологии» философских исследований, за которыми прячется, как метко отметил О. Н. Перепелица, простое отсутствие методологии. Методология вольного вольнодумца – это спонтанные повседневно-мировоззренческие умозаключения и манифестации, превращающиеся в теорию с ростом числа их артикуляций и отстаиваний позиции в полилоге, оттачиваемые таким образом до состояния самой красивой красоты. Суждения вкуса при этом выдаются за эмансипацию и новаторство, логика доминирования превращается в фигуру умалчивания: «Я ни в коем случае не хочу навязать вам свою точку зрения, лишь признайте и согласитесь, что каждый имеет право на таковую, следовательно, верной не существует!!!». Реакция оппонента незамедлительна и спор откатывется лет на 300 назад, но и там он не приносит плода, ибо одни чтят догмы, а другие плевать хотели на авторитеты. Налицо желание доминировать, выйти из полинарратива если не победителем, то, хотя бы привлечь максимально возможное количество внимания (интересно, какая у внимания единица измерения?). И не важно, где это желание укоренено – в экзистенциальных неразрешимостях, или в дидактическом дискурсе – важно вовремя задать вопрос: «А чьё это желание? Кто желает, чтобы я доминировал?».
Переформулируем с трудом пробивший себе путь среди стратегем, но всё-таки предположительно возникший, не без помощи автора, в сознании участника полилога вопрос в диалектических координатах противостояние/сотрудничество. Кто мешает философам сотрудничать, вынуждает их изматывать друг друга всеми возможными философскими и не только способами, кому выгодна гражданская война на территории философии?
Ответ очевиден. Стравить представителей Просвещения, превратив философию в замкнутую на себе систему, функционирующую по принципу дурной бесконечности, мог только противостоящий им мифический (и вряд ли существующий даже на бумаге) демон антипросвещения. Как уже упоминалось ранее, этим демоном является логика доминирования (гегемонии, господства, владения думами) свойственная философам. Данная логика располагает любыми средствами, устанавливающими концептуальную иерархию или укрепляющими успех в нелёгком деле завладения вниманием. Наиболее эффективным средством печатного текста, вынуждающим читателя продолжать вникать в смысл написанного, издавна являлись метафоры, эпитеты, гиперболы и иные фасцинации; и именно Просвещение полировало их до блеска, пока чтение не приобрело массовый характер. Эти технические приёмы эмигрировали в
философию из развлекательной и высокохудожественной (но при этом остающейся художественной) литературы.
Итак, приверженность демону господства, превратило философию в литературу. Нетрудно заметить, что, как и полагается демонам, господство многолико и изменчиво. Оно то почтительно кланяется под личиной субординации, то аккуратно выплачивает проценты по кредиту в форме финансовой чистоплотности, иногда умалчивает души прекрасные порывы под предлогом законопослушания, а в последнее время всё чаще и чаще вторгается в интимную сферу посредством спама с рекламой BDSM.
Можно в лучших традициях модерна начать бить тревогу, сетовать на несовершенство мира и уповать на разум. Можно в западном стиле середины двадцатого века демонстративно опустить руки и сделать вид, что философов интересует какая-то своеобразная философия, а не жажда признания. Можно под давлением всё обруталивающихся информационных выпусков, в конце концов принародно признать, что взаимодействие и сотрудничество принесёт больше пользы, чем противоборство (я имею в виду полумифический «пакт Хабермаса-Деррида»). Но что нужно сделать, так это покаяться, как бы наивно подобное заявление не звучало.
Философское покаяние, спонтанный addendum к материалистической теологии Славоя Жижека не предполагает каких-либо мистически окрашенных ритуалов. Просто тот аккузативный потенциал, тот мешающий двигаться вперёд багаж философских обвинений, который накопился за время старательного оттачивания оригинальной и в чём-то загадочной философской позиции, необходимо обрушить на себя самого. Процедура далеко не нова, и, если убрать драматическую метафорику, вскроется то, что Гегель называл определяющей рефлексией, Кант – смелостью пользоваться собственным умом, а Жижек осознанием собственной обусловленности. Здесь выходит на поверхность вопрос о деятельности философа, которую можно описать в виде слогана «Теория – это практика».Как бы ни изощрялся философствующий индивид в дискурсивном обосновании абстрактности и не-для-всех-ности своего драгоценного мышления, неоспоримо одно: любая интеллектуальная работа онтологически является деятельностью, в разной степени общественной и могущей приносить как вред, так и пользу. Таким образом, практика может выступить критерием философичности интеллектуального продукта. И, снова укореняя и модерн, и задекларированные его отрицания в Просвещении, можно заключить: упомянутые парадигмальные проекты – это прежде всего общественные практики, и их противоположность обусловлена лишь акцентами практической деятельности приверженцев. Неоэзотерическое псевдофилософствование в стиле New Age довело миф о незаинтересованности философа окружающей действительностью до предела, понятие практики там не менее экзотично, чем в изоморфных New Age сетевых маркетинговых сектах.
Нельзя, между тем, не заметить оруэллоподобие слогана «Теория – это практика». Обличаемая Оруэллом возможность манипуляций сознанием в соответствии с логикой господства – это как раз та ловушка для реформаторов,
в которую попал в своё время М. Хайдеггер. Словами Жижека, Хайдеггер, безусловно сделал правильный шаг (заключавшийся в попытке организации академической машины, действующей на уровне онтологической основы), но в неправильном направлении (сближения и последующего подчинения науки идеологической доктрине господства). Необходимая для философствования юридическая, идеологическая, материальная и т. д. автономия интеллектуала может быть осуществлена при условии неподверженности академической среды соблазну стратегической рациональности. Интеллектуал – это человек, одновременно сильный и слабый, литературные портреты интеллектуалов, предложенные, например, Ж. Верном, А. Толстым и даже Платоном, создали образ «сумасшедшего учёного», настолько заинтересованного своим занятием, что грубые силы действительности перестают его ранить. Даже напротив, автономный мыслитель лишь подтверждает ницшеанский тезис о закаливающем и развивающем эффекте несмертельного раздражителя. Мир в двадцать первом веке требует от интеллектуала перестать исполнять легитимирующую или консультативную функцию по отношению к существующим идеологическим режимам, и органон, предлагаемый для этого Жижеком – критика идеологии. Сформулирую это положение в императивном стиле: мысли как продукт интеллектуальной деятельности должны приносить пользу в независимости от того, кто их формулирует или транслирует.
Возможность эффективного взаимодействия непримиримых участников спора о модерне заключается в отказе от бесплодных взаимных обвинений и перетягивании полномочий. Как это достижимо с точки зрения кризисного администрирования, остаётся вопросом открытым. С точки же зрения «институциональной гносеологии», можно, последовательно применяя диалектическую методологию, сменить ракурс: снятие борьбы противоположностей «модерн – его разновидности» в виде некоего синтетического «неопросвещения».
Типично параллаксная ситуация, мотивирующая интеллектуальную деятельность, может быть сформулирована следующим образом. Опыт Просвещения показывает, что массы постепенно перенимают черты активных участников проекта, хотя, возможно, это эпоха, зафиксированная философом, влияет на людей. Именно поэтому имеет смысл формулирование и практическое воплощение аристотимии как способа отношения, не предусматривающего логики доминирования.
В конце хотелось бы привести намеренное отрицание посыла текста с помощью ссылки на И. Канта, забрасывая главный спор века на два столетия назад. Итак, «… этот спор можно уладить, только если идти по нечестному пути, по пути умалчивания причин распрей и по пути уговаривания, но такого рода максимы противны духу философского факультета, задача которого — публичное изложение истины»